Три тысячи в Фонд Мира

ГлавнаяПрямая речьТри тысячи в Фонд Мира

Лютый мороз. За тридцать. Мы ползём незнамо куда. Замело дорогу.

— Точно куковать в поле будем, — вздыхает Арефьев, немолодой водитель нашей разъездной редакционной машины. Как всегда, за машину он беспокоится — старая школа —  больше, чем за себя. — Ну и зачем поехали в такую даль? 

— Про деда одного велено очерк написать, — почему-то оправдываясь, объясняю я. — Он три тыщи в Фонд мира пожертвовал. 

—  Ну-ну! Богатый, наверно, старичок, — осторожно отмечает Арефьев, человек аккуратный в словах, видно, жизнь приучила. — Три тыщи — это полмашины. 

И, действительно, далековато забрался благородный дед. Своей волей я и не поехал бы, тем более в такую стынь, но вчера завотделом Смирнова, сообщая о задании, указала пальцем в потолок: 

— Поручение оттуда пришло. 

Эх, были б у меня эти три тысячи! Я бы ими половчее распорядился! 

*** 

 До далёкой деревеньки, несколько раз завязнув в снегу по дороге, мы добрались только к обеду. Утонула в синих снегах деревенька. Ни малейшего ветерка. Из труб домов прямыми столбами дымы уходят к небу. 

— Сейчас обед у нормальных людей, — меланхолично замечает Арефьев. 

Толстая баба в фуфайке у колодца, с полными вёдрами на коромысле, показала домик нашего героя, старика Савельева. Домик низенький, прямо у оврага, набок накренился. 

Уточнила:  

— Вы, часом, не родственники ему будете? 

— А что? 

— Да не привечает Савельев родственников. 

— Нет, мы не родственники, у нас казённый интерес. 

—  Тогда, наверно, из БХСС, — живо откликнулась баба и, уже ничего не смущаясь, заявила: —  Вот и правильно! Давно пора отправить этого спекулянта в цугундер. 

У здания почты на лавочке, несмотря на мороз, на лавке покуривают два деда в тулупах, им, похоже, и не холодно. 

— А начальство у вас где сидит? — интересуюсь я. 

— Начальство у нас пока не сидит, — с удовольствием подхватывает один из дедов. — Начальство в район уехало. 

Звонкую тишину в деревне можно было бы хоть ножом резать и продавать нуждающимся горожанам, если бы не тоскливый ор издалека. 

— Чего это у вас такое там? — указываю я рукой в сторону ора. 

— Так это коровы на ферме орут, три дни не кормлены, — объясняет второй дед. 

— А что ж не кормлены? 

— Так ведь скотники пьяные, да и кормов нет, разокрали корма-то!  — отвечает первый дед. 

Про благородный поступок простого тутошнего пенсионера они, конечно, чуток слышали, как не слыхать. Но в подробности истории пускаться отказываются. За этой сдержанностью явно кроется своя причина, но мне-то каково? И писать что? И где ещё подсобрать материал? 

Хорошая прелюдия к очерку о благородном поступке, думаю я про себя. В общем, попал! 

*** 

 Пошли к деду. На стук, открывая низкую дверь и выпуская облако пара, появляется крупная, грузная старуха. Равнодушно выслушивает мои объяснения, молча пускает в сенцы. И только здесь сурово командует: 

— Ноги-то, ноги обметите. 

— А нам здесь, похоже, не шибко рады, — шепчет бывалый человек Арефьев. 

Хозяин — невысокий, лысый щуплый дедок, увидев нас, не встаёт с лавки, ждёт. 

— Значит, корреспонденты! А кто средь вас старшой? И есть ли у вас, милые люди, мандаты о представительстве? 

Отвечаю:  

— Я старшой, — и отдаю удостоверение. 

Дед изучает его с постным лицом. 

— Значит, из области? А я думал, из Москвы кого посурьёзней пришлют. А это, — он тычет пальцем в сторону Арефьева, — фотограф? 

—   Нет, это — водитель, приболел фотограф, — по мере сил вру я. 

— Но как же без карточки? — недоумевает дед. — Такой случай, и без карточки. 

Арефьев томится в дверях. Он рассчитывал, что хоть чаю хозяева гостям с мороза предложат. Но о чае речь так и не заходит, хотя вот он, старый с большой вмятиной на боку самовар, торжественно возвышается на самодельном столе. 

Арефьев хмуро произносит: 

—  Вы тут уж без меня разбирайтесь, я лучше пойду в машине посплю. 

И не удержавшись, добавляет лично мне: 

— Дорога обратно дальняя, ты тут долго не задерживайся. 

— Как начальник говорит! Строгий! — заключает дед, глядя в спину шофёру. 

*** 

 Не дождавшись приглашения, раздеваюсь и сажусь на шаткую табуретку. Осматриваюсь. Какая же нищета у этих Савельевых! И нечисто в избе, неделю, наверно, пол не мели. Четверть избы занимает потрескавшаяся печь в жирных потёках сажи под вьюшкой. Узкие оконца затянуло инеем изнутри, здесь и днём темно. За линялой занавеской сердито стучит чугунками старуха. Икона с горящей лампадкой — в красном углу. Пара табуреток, сундук у печки. На пыльных, чёрных, не поклеенных обоями стенах — тарелка радиоприёмника да плакат «Летайте самолётами Аэрофлота!» с неземной красавицей. Под низким потолком — тусклая лампочка без абажура, засиженная мухами. 

Дед примечает, как я оглядываю хату, и хихикает: 

— Да, милок, мы тут в глуши без претензиев поживаем. Иконка да сундук — это богатое наследство моей старорежимной старухи. Плакат мне на почте дарен. Да, и кровати у нас больше нет. Продал я кровать-то. Сам на лавке сплю, бабка — на печке, и оченно получается удобно. Да, милок, ты записывать мою жизнь без пропусков приготовился? 

А я всегда готов. 

*** 

 Савельев в Сосновке всю жизнь прожил и нигде, кроме райцентра, не бывал. За вычетом четырёх лет на войне в сапёрах. Воевал, как говорит, топором, пилой и лопатой. 

— Мы мосты строим, а немец бомбит, мы блиндажи строим, а немец бомбит. 

По такой причине он каждый новый день заранее присматривал себе ямку, овражек, воронку от бомбы, куда мог бы убежать и спрятаться. 

— Потому и жив, — победно заключает дед. — Только один раз не уберёгся. Возле станции строили мост, и я знал: вот-вот немец бомбить прилетит, ну я и приметил воронку, агроменную. Летят самолёты, я к воронке побежал, щас, думаю, укроюсь. А она вся солдатиками набита, как банка огурцами, и мне места нету. Я сверху на солдатиков прыгнул, тут нас и накрыло, и мне больше всех досталось. Контузию получил страшенную. Меня в медсанбат оттащили, но на месяц память я потерял. И кем я был весь этот месяц? Просто неизвестный товарищ. А в батальоне меня из писков вычеркнули, похоронку оформили и в Сосновку отправили. Так и так, геройски погиб ефрейтор Савельев. Потом, после излечения, меня в другую часть направили. И ещё три года я геройски от бомб и снарядов бегал, но, что характерно, ни одной медальки за войну тогда так и не заслужил. В побитой шинельке и с сидором за плечами домой пришёл. По деревне, значит, иду, а никто не верит, что я — это я, ну, живой. 

— А что ж Вы домой писем не писали? 

— Так некому было писать, — кротко замечает Савельев. — Оба моих любезных родителя ещё в первый год на трудовом фронте померли от дизентерии. Они лес валили в помощь фронту. Так что мне, воинугерою, оказалось и жить негде. Дорогие мои односельчане нашу избу, когда она без призора осталась, по брёвнышкам растащили. 

Пришлось мне новую хатку ставить, одному. А меня уже на колхозную работу начали гонять. И без всяких моих возражений, потому что иначе просто посадили бы или сослали. По ночам из леса на санках я утайкой сухие, что потоньше, брёвна таскал. Изнемог, пока построил этот домишко, никто не помог, ни на кого нет надёжи. Потому и взял в жёны сироту, чтоб без родственников. 

Без пачпорта с деревни меня не выпускали, а пачпорт не давали, объясняли, что таким, как я, в деревне пачпорт не нужен. И выручила меня только военная справка о контузии. Сберёг! Объяснил в правлении, что никакой тяжёлой работы по справке больше делать не могу, вот и определили на зависть обчеству в сторожа. Многим я на колхозной службе из дробовика солью задницы попортил, ведь воруют тут все почти поголовно. Зато после Хруща нам некоторые вольности вышли, тогда и решил свиней держать на продажу. Тут-то деревенские на меня и вовсе озлились. Сволочь, дескать, спекулянт. Анонимные письма составляли на меня в органы. А мне что? Я законов не нарушаю, на рынок ездию под праздники, сальце, свининку городским продаю. Кому от этого плохо? 

Дед надел старые, грязные очки, обе дужки были перевязаны суровыми нитками, достал с печки замусоленную тетрадку. 

— Видишь, милок, здесь всё за последние двадцать лет записано. Сколько пришло, сколько ушло. По дням, неделям, месяцам, годам. Я кому угодно при необходимости могу отчёт дать. 

*** 

— Всю жизнь мою ты поломал, — это бабка подключается к разговору из-за занавески. — Свиней больше людей любишь. Скорее бы тебя, бирюка, лихоманка взяла! 

— И вот получается у нас по записям 31 тысяча доходу за последние двадцать лет, — невозмутимо продолжает Савельев, —  21 тысяча, я округляю, получается расходу. Три тысячи, поддерживая призывы власти, я и решил отдать в Фонд мира. Остаётся мне семь тысяч рублей на книжке. 

— Слышали? «Я, мне», — не унимается бабка за занавеской— Это чтоб в голодающую Африку отправили? Будто мы тут в деревне легче живём. Вы лучше спросите, он хотя бы платочек за эти двадцать лет купил? 

— Это ты не записывай, — начинает сердиться Савельев. — Тёмная женщина. 

— А ты, значит, светлый! Решил, паук, в Божье царство праведником отправиться? Не выйдет! 

— Дура! Дура! Дура! — срывается и кричит фальцетом дед. 

В ответ бабка швыряет на пол что-то тяжёлое. Сковородку, наверное. 

…Мои планы на показательный очерк рушатся на глазах. 

— А, пожалуй, я уж достаточно записал, — кричу я хозяевам. — Очень тут у вас интересно, но пора и честь знать. 

И, на ходу одеваясь, выскакиваю из избы. 

Юрий Фаев 

о записям из блокнота за 1981 год)  

Справка. Советский Фонд мира был закрытой, непрозрачной организацией, которая не публиковала финансовой отчётности. В интервью газете «Коммерсант» председатель правления Фонда Анатолий Карпов назвал такие цифры: «В 1989 году правление Фонда мира, которое я возглавлял, обладало ресурсами в 4,5 миллиарда рублей. По тем понятиям это были сумасшедшие деньги. В жёстком переводе это приблизительно около $7 млрд.». 

 

 33 Опубликовано: 02.12.2019 | Рубрики: Прямая речь
Вы решили оставить комментарий к статье. Действия по шагам:
  1. Написали в отведенном поле комментарий
  2. После этого у вас два варианта: зайти через вашу соцсеть или анонимно. Через соцсеть, кстати, очень удобно
  3. Если все же - анонимно, то надо указать псевдоним и нажать на появившуюся кнопку «Войти как гость»
  4. Нажать появившуюся кнопку «Комментировать» (что означает «отправить»)
  5. … И тогда после модерации ваше письмо появится на сайте нашего журнала.
Социальные комментарии Cackle
Также читайте

Зернышко и еретики

Опубликовано 26.04.2016

Сколько денег человек нужно, чтобы жить хорошо, на это тему рассуждает наш читатель и писатель из Франции.

Восьмой раунд: Александр Богомаз.

Опубликовано 21.10.2015

Почему семь предыдущих губернаторских правлений в Брянской области завершились провально, практически нокаутом?

Когда Севск был круче Брянска

Опубликовано 26.11.2016

Редко бывает, чтобы так повезло на «земляка». Севской истории «повезло» на Владимира Крашенинникова.

10 книг фотографа и журналиста Константина Цукера для необитаемого острова

Опубликовано 17.03.2019

  От редакции: Интересное не грех и еще раз перечесть. 

Брянские.РФ © 2019

Информация, распространяемая от имени сайта «Брянские.РФ» является его интеллектуальной собственностью. При цитировании и использовании материалов ссылка на «Брянские.РФ» обязательна. При цитировании и использовании в интернете гиперссылка (hyperlink) на http://брянские.рф обязательна.
Брянск – Янск.ру – Брянский поисковик. Новости, реклама, авто, недвижимость, организации - поиск по Брянску