Самых честных правил

ГлавнаяИсторииСамых честных правил

А вот —  невыдуманные истории про дорогого человека

Молчал папа лет до пятидесяти. Всегда, везде и всюду его считали молчуном. Спорят в компании, обсуждают что-то, а он обычно сидит, слушает, и слов от него минимум. Заговорил он, как ни странно прозвучит параллель, — вместе со страной, при позднем Брежневе. А после прихода Горбачева отца было просто не остановить. И сразу выяснилось, что на все события прошлого, настоящего и будушего у папы имелось четкое, развернутое мнение.

Помню, как он пришел из собеса и, улыбаясь, сообщил, что его чуть не поколотили разъяренные бабки в очереди.

— Что так?

— На правду обиделись, — весело произнес он, устраиваясь с сигареткой на своем любимом месте — на кухне у открытой форточки. — Я сказал, что у страны денег нет, и пособия надо давать только лежачим инвалидам и одиноким матерям, а не всяким бездельникам.

— Это почему?

— Пусть работают и не хнычут. В стране много чего сделать надо.

— Тут на тебя и накинулись.

— Тут и накинулись. А разве ж правду любят? Посмотри вокруг: кого ни тронь — инвалид, С чего это они все инвалиды?

И самое удивительное, что он совершенно искренне так считал и думал. Как я теперь понимаю, войдя в определенный возраст, папа ощутил неутолимую жажду проповедничества. И где уж тут молчать?

В одно лето Лида с детьми уехала к маме на полтора месяца, и мне пришлось три раза подряд пропалывать морковку на огороде. Мне эта история в целом, и морковка в частности очень не понравилась. Предстояла четвертая прополка. Прикинув, сколько корявой, — а иная у нас не родилась, — морковки можно будет по осени собрать, я решился и отправился к папе сообщить, что экономического смысла это занятие не имеет, выгоднее на рынке купить.

Мое заявление папа воспринял с подозрительным воодушевлением.

— Очень хорошо, — ответил он и немедля закурил.— Очень хорошо. Итак, мы сегодня прекращаем выращивание моркови. Зачем она? Нам на рынке купим? Прямо сейчас пойдем и потопчем ее сапогами, чтоб веселее и легче жилось. Но… — И тут он сделал чисто мхатовскую паузу. — Мы не одни в этом мире. Посмотрит на нас через забор Хомчиха, старуха. А она и так еле ноги таскает, и бросит выращивание морковки. Куда ей, если молодые отказываются! А за ней — Бояриха, и Овсянниковы, и Стасюки, и Ларионовы, да вся улица наша морковку забросит. А потом и весь город. И где, скажи, тогда на всех страна напасется морковки?

Надо отметить, что подобные речи отец произносил вдохновенно. И чем вдохновеннее говорил, тем больше сам во все сказанное верил.

Так что никуда я не делся, пришлось мне полоть морковку в четвертый раз.

Система жизни отца была честна, проста и понятна. Надо работать, работать, пока есть силы. Глупо думать о богатстве, потому что честным путем его не взять, да и счастья от него нет. От начальства лучше держаться подальше, а к земле — поближе. Не врать, имения ближнего не желать, на судьбу не жаловаться. Это были исключительно христианские формулы, хотя Библию, знаю точно, он впервые взялся читать лет в шестьдесят.

Папа из принципа не брал денег в долг. Ни у кого и никогда. И это выглядело невероятно. Он очень долго брился опасной, с войны привезенной бритвой, правил ее на ремне, даже, когда давно в ходу были бритвы безопасные.

Его простодушие было порой просто поразительно. Дядя Адик незадолго пред смертью рассказал, как Отец его спал от лагеря. В войну после окружения оказался на оккупированной территории. И неважно, что после освобождения Брянска вновь пошел на войну и был ранен тяжело, кто-то сразу после войны написал донос, что «он вел себя в оккупации неправильно», его уже вызывали один на допрос. И тогда отец сам отправился в НКВД, а это тогда был поступок, где работал его одноклассник. И, как водится, запалясь, взялся кричать тому в кабинете, дескать, ты знаешь Адика, он не мог сделать ничего плохого. А тот в смущении отговаривался, что попробует, но может-то он немного.

И поразительно! Что-то случилось с механизмом кровавых жерновов. Провернулись на холостом ходу и Адика не тронули.

Жили они, учителя, с мамой, конечно, небогато, однако не помню случая, чтоб он кому-то и в чем-то позавидовал.

Однажды пришел с огорода, и, смеясь, рассказал про соседа Ивана. Тот, из-за забора почему-то спросил, сколько у папы денег на книжке. Узнал, что всего 2900 рублей и с пренебрежением заметил: «А еще — учитель?! У меня вот 34 тыщи!» Столько, к слову, тогда стоили две машины «Волга». Иван выращивал свиней, — огромные, страшные, как фашисты были эти свиньи, — и  по самой высокой цене, под Новый год продавал мясо на рынке. Эти большие деньги соседа, как и малые деньги отца пропали в 92 году, просто превратились в пыль. Иван от горя просто помер, сердце не выдержало, а отец, даже не помню, чтоб пожаловался. Ну, пропало и пропало, судьба, значит, такая.

Думаю, он давно раз и навсегда четко провел для себя черту, что можно хотеть, на что рассчитывать, а на что — нельзя.

В известной степени по этой причине ему было просто жить на свете.Сразу после войны им, троим приятелям с Володарского поселка, власть решила почему-то дать по ордену. Наверно, за то, что были ранены, да остались живы, за то, что вернулись с войны, когда десятки и десятки других, призванных из поселка погибли, пропали, исчезли. Отец воевал в самое страшное время, в сорок первом, был тяжело ранен, в живых остался чудом, но никаких боевых наград не имел, даже медали — крайне редко давали в сорок первом награды. Отступали фронты! А тут — сразу орден. Приятно! Друзья сговорились пойти в военкомат за орденами вместе, и вдруг отец узнал, что на награждении будет еще один, четвертый, их общий знакомый. Пройдоха, он всю войну просидел в тылу, но умудрился добыть справку о ранении.

— Я рядом с ним не встану, — сказал отец. И отказался идти со всеми, и не забрал свой орден.

Что это было? Упрямство, или все же нечто большее?

Старый человек, он однажды вспомнил первую послевоенную легкоатлетическую брянскую эстафету, — папа готовил школьную команду. Ребята бежали по булыжникам босиком, жалели обувь. Отец приметил, как пробежав свой этап, его воспитанник, сирота рыжий Мишка Кульбаков вдруг оглянулся воровато, поднял с земли кем-то надкушенный пирожок-тошнотик из мерзлой картошки и тут же засунул в рот, целиком.

— И так мне, фронтовику стыдно стало, — словами не передать! Ну, что я, взрослый, виноват перед ними, такими, как Мишка, — произнес отец, и спазм перехватил его горло. — Пошел, отоварил свою хлебную карточку на месяц сразу. И роздал по кусочку своим ребятам, ну, будто премия от оргкомитета.

— А сам как?

— Видишь, не пропал!

Как-то он отправился в Морозовскую баню, а людей-то, смотрит, непривычно мало. Обычно здесь — толпа, очередь, а тут всего человек пять. Человек общительный, спросил знакомого банщика, что случилось. Банщик посмотрел на отца с осуждением и произнес укорительно.

— Это только такие нехристи, как ты, Михалыч, в Пасху в баню ходят.

Господи! А папа и не знал, что наступила Пасха. Это был конец семидесятых. Про веру пока вслух никто не говорил, но уже пошло некое обратное движение в умах. В магазинах вдруг стали продавать кекс Весенний. Все знали, что он — заместо куличей, но власти кекс не запрещали!

— Ну, и что с баней? — спросил папу.

— Не стал мыться. Оделся. Домой пошел.

— А почему?

— Да неловко как-то стало. Неудобно.

Как это ни звучит высокопарно, в нем никогда не угасало желание улучшить мир. И потому он вечно влезал в какие-то истории. Разнимал мужиков на улице, с разным успехом встревал в разные разговоры. Опять-таки в бане со своим вечным «Я, конечно, извиняюсь» он влез дискуссию по деликатному вопросу.

Завернувшись в простыню, толстый мужик на лавке по соседству распекал евреев за все мыслимые и немыслимые вины. Окружающие слушали и кивали головами. И тогда мой неугомонный папа со словами «Я, конечно, извиняюсь» спросил у мужика, как тот относится к артисту Райкину. Выяснил, что к Райкину мужик никаких претензий не имеет, хороший артист. А потом, после уточняющих вопросов оказалось, что и к композитору Дунаевскому банный оппонент относится хорошо, даже директор ихнего СМУ, даром, что еврей, но в общем, нормальный, с уважением к рабочему человеку.

— Так кто ж тебе тогда досадил? — спросил отец.

— Не поверишь, собственная жена Роза. Такой стервой оказалась, такой сволочью! — задумчиво признался мужик.

— Ну, тут уж евреи ни при чем, — под хохот публики заключил отец. — Это уже ты сам, брат, виноват, что такую бабу выбрал.

И в качестве победителя покинул банный диспут.

Кажется, только однажды после случайного разговора он пришел в смущении. Сосед Мишка, из бывших учеников, одиннадцать лет отсидел на зоне, беспокойный остановил учителя на улице, завел разговор и в конце заявил, что будь бы у него автомат, то перебил бы всю нашу подлую улицу, всех перебил бы.

— И меня? — тут же уточнил отец, который все всегда доводил до конца.

— И тебя, Михалыч!

— А за что?

— За то, что лучше меня живешь?

— Но что ж у меня такого, Миша, есть, что у тебя нет?

— А ты не пьешь. И в храм, видел, заходил.

И впервые отец не нашелся, что ответить.

В своих страстных речениях и назидательных посланиях он далеко не всегда был прав, порой, был чрезмерно категоричен. Не то, что мама — мудрая, начитанная, веселая, яркая. Странно, они, вместе прожившие долгую жизнь, были очень не похожи. Анчик и Васик, но с годами, как часто бывает, друг от друга не устали. Вершина семьи, когда муж и жена — большие друзья. Они такие были, так жили с необычайной своей простотой.

Была история, папа поспорил с другим учителем физкультуры — женщиной. Та училась заочно в институте и как-то сказала, что сдала зачет, прыгнула в высоту на метр сорок. Она была толстая и, понятно, прыгнуть в высоту на метр сорок не могла. Ну, папа и не промолчал. Отыгралась физкультурница на моей сестре Любочке. Люба заканчивала школу и шла по всем предметам на золотую медаль. И вот физкультурница взялась ставить ей четверки и тройки. Об этом много лет спустя мне ее одноклассница, кстати, очень принципиальная рассказала. Она пошла к отцу, тот ответил, что вмешиваться не будет, пошла к моей маме, заслуженной учительнице, — мама заявила, что не будет за дочь просить. И тогда одноклассница рассказала все директору Воронову, человеку очень четких понятий, добавила, что школа ни за что ни про что потеряет золотую медаль.

Физкультурница вышла от директора белая, поставила Любе в дневнике пять пятерок подряд, и Любе дали медаль.

Папа пережил маму на долгих четырнадцать лет, и как само собой разумеющееся, новых спутниц не искал, жил один. Это были тяжкие девяностые годы. Люди голову теряли от нужды. А у него все было посчитано: сколько получал, на столько и жил. Огород разработал. Наловчился выращивать помидоры и капусту. Просто необыкновенные!

У нас денег не брал. Зато порой устраивал праздники. Смотрел на меня и весело заявлял: «А не купить ли нам хорошую селедочку? Да с вареной картошечкой, а!» И отправлялся в магазин, и выбирал самую хорошую селедочку, и устраивал пир. Не хуже ресторанного! Только что здесь радости бытия было больше!

Я тогда часто моим старикам поражался. Тому, что они в свои-то годы не утратили дар восхищаться и удивляться. Помню, у нас впервые дал урожай грецкий орех, деревце, привезенное из Киева. Показал орех папе. Он не поверил, пока сам не нашел под деревом несколько упавших орехов. И тут же побежал к дяде Вите — удивлять и хвастаться. Привел маловера дядю Витю, близорукого, в больших очках. И тот в восторге стал цокать языком.

— Надо же! Грецкие орехи в Брянске!

Инвалидом войны отец стал в двадцать два года, но никогда себя инвалидом не считал и даже справку инвалидную не взял. Это был тоже вопрос принципа. Известная семейная история, как в госпитале в Микоян-Шахаре у него после ранения и обморожения ступней началась гангрена. Ноги побагровели. Их кололи толстой иглой, а Васик не чувствовал боли. Врач предложил отрезать ступню на одной ноге, а вторую — по колено,— отец отказался. Через пару дней врач сказал: одну ногу — по колено, вторую — по пах. Иначе — конец.

Отец опять отказался. Сказал, что без ног не хочет жить.

— Ну, и дурак! Пропадешь, — равнодушно произнес хирург и пошел прочь. Сотни больных лежали в госпитале, и не было времени на сантименты. И никто, как это показывают в кино, ну, сестричка какая-нибудь, молодого бойца не пожалел. Никто не уговаривал его жить, и так слишком много горя было вокруг.

Мой упрямый папа готовился помирать. Но случилось чудо, о котором потом долго говорили в госпитале. Багровая опухоль почему-то стала спадать. Оказалось, что это не гангрена! Ошибся врач. Операцию папе сделали, но сохранили ноги. Вначале с палочкой, а потом и без нее он еще долго прошагал по жизни.

Между прочим, по признанию отца, богатым он был только однажды в жизни. Как раз в этом госпитале в Микоян-Шахаре. Когда его увозили с фронта в тыл, товарищи, из последних оставшихся в живых, тех, кто за полгода отступления добрели с ним от молдавской границы до заснеженного поля под Ростовым, набили его вещмешок деньгами из железного ящика. Их нашли в полусгоревшей автомашине на дороге. На фронте деньги не нужны, а там, в тылу, сказали, глядишь, тебе и пригодятся.

И вот весь госпиталь кутил, гулял на эти деньги после того как выяснилось, что старший сержант Фаев — заговоренный и не собирается помирать.

— Быстро кончились, — признался отец.

Нет, это было не просто упрямство, это — характер, а Бог, как водится, чаще помогает сильным, а не слабым.

На старости лет, впервые взявшись за Библию, он был, как школьник, потрясен открывшимся ему необыкновенным, невероятным миром. И теперь каждый раз, когда я приходил с работы, он готовил историю для обсуждения. У него и на библейские истории было свое мнение. Он поражался терпению Моисея, который сорок лет водил свой народ по пустыне, прежде чем привел их в Страну Обетованную. Как у того хватило сил терпеть, ждать, пока не перемрут те, кто душою рабы, кто помнил рабство. И вот правильно ли это? Он не сочувствовал Аврааму, когда Бог решил испытать послушание Авраама и велел ему принести в жертву Исаака. И тот был готов к этому. И решительно не понимал, за что так жестоко была наказана жена Лота. Ведь она всего лишь обернулась еще раз взглянуть, на мир, пылающий у нее за спиной, и в наказание превратилась в соляной столб.

— Как так? Не понимаю!— восклицал папа. — Это ж не просто так написано, а со значением. Получается, что нам не надо думать о прошлом? Надо, что ли, думать только о будущем?

…Да только что я мог ему сказать?

Из всех возможных увлечений у него всегда было только одно — рыбалка. Ловил он только мелкую рыбу — плотичек, красноперок, густерок, подлещиков. Такая рыбалка, при известном умении, быстрая, веселая понятная. А про папины умения в этом деле знающие люди говорили с уважением. Хотя удочки у него были старенькие, невзрачные, да и сам он отправлялся на реку в потрепанном бумазейном костюмчике. Мама огорчалась: ну, разве так должен выглядеть учитель? А ему было все равно.

Несколько раз он поймал больших лещей, случайно, потому что большие лещи — это совсем другая рыбалка. Она — скучная. А однажды принес двух огромных золотых язей. И как они, дураки, попались? Было время, на Десне весной он со страстью ловил похожую на селедку чехонь. Тогда чехонь водилась в изобилии, и порой папа приносил за раз штук по пятьдесят. Все знали про папину страсть, и все же главной и самой страстной поклонницей его была наша черная кошка Мурка. Она часами ожидала хозяина, сидя на заборе. Видя свежую рыбку, она сатанела, шесть у нее становилась дыбом, и она заглатывала брошенную рыбку прямо на лету.

Папа пробовал меня к рыбалке приохотить лет с семи, но ничего не вышло. Я человек не азартный, для рыбалки не приспособленный. Отец успевал поймать десять рыбок, когда я — всего одну. Он посмеивался надо мной, но беззлобно.

Все эти рыбалки для меня слились в одну Большую рыбалку, но почему-то запомнил только одно утро. Папа опять наловил свои два кило, и опять я почти ничего не наловил. Утренний туман отступил, солнце понемногу припекало. Надо собираться домой, но вижу: мой папа, на удивление, никуда не торопится. Мы рано встали, и вот сморило его. Лег на бугорке, на траву, надвинул на лицо кепку, и, похоже, уснул.

И тут невообразимо прекрасная голубая стрекоза перелетела с осоки и села ему на грудь, прямо на сердце.

Юрий Фаев

Из книги рассказов «Испытания чувств» Заказать книжку ( карманный формат, твердый переплет, иллюстрации, цена экз. 150 руб)  можно, написав на адрес: bryanskie-rf@yandex.ru

 261 Опубликовано: 03.02.2018 | Рубрики: Истории | Метки: ,
Вы решили оставить комментарий к статье. Действия по шагам:
  1. Написали в отведенном поле комментарий
  2. После этого у вас два варианта: зайти через вашу соцсеть или анонимно. Через соцсеть, кстати, очень удобно
  3. Если все же - анонимно, то надо указать псевдоним и нажать на появившуюся кнопку «Войти как гость»
  4. Нажать появившуюся кнопку «Комментировать» (что означает «отправить»)
  5. … И тогда после модерации ваше письмо появится на сайте нашего журнала.
Социальные комментарии Cackle
Также читайте

Как добровольно лишиться единственной квартиры

Опубликовано 02.12.2015

Мы решили вкратце познакомить наших читателей печальной историей 60-летней жительницы Брянска Натальи З., подробно описанной на сайте Брянская улица. Причем, исключительно в назидательных целях.

100 слов о любовном приключении

Опубликовано 10.12.2016

В бане Николай рассказал.

Четыре похоронки

Опубликовано 18.02.2018

 В Комаричском районе, возле железной дороги брянские поисковики обнаружили останки и установили личность еще одного солдата Отечественной войны

Поставьте лавочки!

Опубликовано 19.10.2015

Сотрудник нашего сайта обошел Бежицкий район и на простейших примерах выяснил, как сильно не любят власти стариков в нашем городе.

Брянские.РФ © 2018

Информация, распространяемая от имени сайта «Брянские.РФ» является его интеллектуальной собственностью. При цитировании и использовании материалов ссылка на «Брянские.РФ» обязательна. При цитировании и использовании в интернете гиперссылка (hyperlink) на http://брянские.рф обязательна.
Брянск – Янск.ру – Брянский поисковик. Новости, реклама, авто, недвижимость, организации - поиск по Брянску