Выпивая, закусывая и сея смерть

ГлавнаяПрямая речьВыпивая, закусывая и сея смерть

 Как штамповали дела «врагов народа» в Брянске во время Большого террора

Прочел книжку «Фронт военных прокуроров». Основу книги составляют воспоминания бывшего Главного военного прокурора генерал-лейтенанта юстиции Николая Афанасьева который с 1938 по 1939 год был военным прокурором Орловского военного округа. И вот выяснилось, что Афанасьев оставил мемуары, в которых подробно описывает, в том числе и орловский период своей жизни.
Мемуары поразительные. В части интересующей меня, например, тут можно обнаружить подробные свидетельства Афанасьева о том, как проводились выездные заседания Военной Коллегии Верховного Суда.

 «В Орел приехал член Военной Коллегии Александр Орлов и «судил» так: «Все дела разделены на две категории (причем на обвинительном включении есть пометка). «Первая» означает вынесение по делу смертного приговора — расстрела, «вторая» дает возможность вынести наказание в 25 лет лишения свободы…
Судебное заседание, обед, на котором присутствующие не стесняли себя возлияниями, и все услышанное так угнетающе подействовало на меня, что я, сославшись на приступ язвы желудка, едва выбрался из этого «приятного» общества. Больше на суд я не ездил, а потом от Осипова узнал, что приговоры по делам писались «чохом» — вечером, после закрытия заседания. И все, кто был определен по «первой» категории, там же, в тюрьме, ночью расстреляны в присутствии Орлова.
Таким вот образом «судил» Орлов. Люди, заранее обреченные, были лишены возможности сказать в свое оправдание что-либо. А Орлов лишь «оформлял» эти убийства. Сколько всего «рассмотрел» вел Орлов в то время, не знаю, но дня через 3—4 он в своем вагоне уехал не то в Курск, не то в Воронеж, продолжать свое судилище в другом месте». 

Добавлю, что это судилище касалось и военнослужащих РККА. В октябре 1938 года в Орле судили военнослужащих 6 стрелковой дивизии, в Курске — 55 стрелковой дивизии, а в Воронеже — 19 сд. Вот так и прокатился Орлов по Центральной России выпивая, закусывая и сея смерть.

После свертывания работы «троек» у «органов» возникла проблема — арестованных много, а «оформить» всех не успели. Пришлось им к этой работе подключать и военных прокуроров. Афанасьев, в частности, занимался гражданскими делами у нас, в Брянске.

«Во время следствия по делу Симановского, вернее, на собрании парторганизации НКВД, о котором я уже говорил, двое выступивших сказали, что беззакония творились не только в Орле, но и в области, особенно в г. Брянске. Начальник горотдела там был не то Кузьмичев, не то Кузьмин, друг Симановского. Брянск в то время, хотя и большой промышленный город, был районным центром, в подчинении Орлу.
Я решил сам съездить туда и выяснить, что там происходит. И вот что получилось.
Начальник горотдела встретил меня очень любезно. Чувствовалось, что он хорошо информирован, что произошло в Орле (да и Москве тоже). В производстве горотдела было примерно около 50 дел и столько же арестованных, которые содержались в городской тюрьме. На мой вопрос, в каком положении дела, начальник как-то растерянно ответил: «Знаете, товарищ прокурор, прослышали как-то заключенные, что есть постановление ЦК и СНК (такое постановление было — о прекращении массовых арестов), и вот все, кто раньше признавался, все как один от своих прежних показаний отказались. Я спросил: «Говорите откровеннее, показания от них ранее выбивали?»
«Что вы, товарищ прокурор, — не было этого». «Ну ладно, — говорю, — давайте разбираться вместе, в чем дело и почему отказы». В Брянске тоже оказалась контрреволюционная группа или банда, ставившая перед собою цель вредительства на железнодорожном узле, паровозно-вагонном заводе и в арсенале. Кроме того, готовилась диверсия на артиллерийском складе… Среди арестованных были бывшие троцкисты, интеллигенты, много рабочих. Обращало на себя внимание то, что в первые 7—10 дней после ареста арестованные категорически отказывались от признания вины. А потом сами же из тюрьмы писали заявления следователям и просили вызвать их на допрос для дачи «чистосердечных показаний о своих преступлениях». Редакция этих заявлений несколько разнилась, но смысл был везде один: «осознал бесцельность дальнейшего запирательства», «хочу разоружиться» и т.д. Давались обширные показания, развивались планы грандиозного вредительства, подготовки взрывов, пожаров, крушения поездов и т.д. Но, кроме показаний, ничего не было, везде все было тихо, даже небольших аварий и то не было.
Почему же от всех этих показаний арестованные потом отказались? Я подолгу разговаривал со многими арестованными и один, и в присутствии начальника горотдела. Все в один голос твердили, что в горотделе к ним относились хорошо, вежливо разговаривали следователи. И не было со стороны их какого-либо нажима или давления, а тем более угроз — писать заявления о вызове, а потом на допросах давать «признательные показания».
Говорили лишь о драках и избиениях в тюрьме. Все стало ясно после допроса арестованного еврея, бывшего заведующего аптекой, который тоже давал показания.
После ареста его сразу же доставили к следователю НКВД (кстати, знакомому). Тот заявил, что на этого аптекаря поступили данные, что он участник контрреволюционной организации и, пользуясь своим положением, согласился давать яд из аптеки, чтоб отравить в городе водопроводную воду. Аптекарь категорически отверг это обвинение, как ложное и клеветническое.
Следователь в ответ заявил, что не исключает такой возможности, но все это надо проверить — что он и сделает. Но, к сожалению, его до проверки он освободить не может. На другой день арестованного аптекаря из помещения при НКВД перевели в тюрьму.
Едва в камере за ним закрылась дверь, как находившиеся там заключенные набросились на аптекаря и с криками «А, жидовская мор- ла, ты вздумал отказываться от признаний» начали его избивать. Кто и чем бил, аптекарь не помнит, очнулся он в грязи подле параши, стоявшей в углу камеры.
В течение дня этого еврея били еще несколько раз, а на ночь затолкали под нары, заявив, что не выпустят его оттуда до тех пор, пока он не напишет заявление следователю о желании сделать признание в своих преступлениях.
С утра его опять начали бить, так что к вечеру он решил написать требуемое заявление, имея в виду уже следователю объяснить причину…
Как только аптекарь согласился на заявление, арестованные начали стучать в дверь, сначала появился надзиратель, а затем принесенные им бумага и чернила.
Заявление было написано под диктовку арестованных и взято надзирателем. Избиение прекратилось.
На другой день аптекаря вызвал на допрос следователь и очень любезно сообщил, что получил его заявление и рад, что арестованный сам решил помочь следствию своими показаниями.
Аптекарь обстоятельно объяснил, чем вызвано заявление, что же касается обвинений против него, то, как он ранее заявлял, он ни в чем не виновен.
Сделав удивленное лицо, следователь лишь сказал: «Не может быть. Вот мерзавцы. Это безобразие. Я приму меры». И тут же согласился поместить аптекаря в другую камеру, пока он сам разбирается с его делом.
Едва этого еврея доставили в тюрьму и привели действительно в другую камеру, как обитатели ее, тоже общим числом человек 10— 12, набросились на него: «Ах ты, сука, сволочь и провокатор, обещал давать показания, а сам, едва переступив порог НКВД, отказался… Ну погоди, будешь знать, что за это положено…»
Теперь еврея били дней пять. Он уже сам просил написать следователю новое заявление и дать там показания, нужные следствию. Но его продолжали бить, не разрешали сидеть, а ночью беспрерывно будили ударами кулаков.
В общем на пятый день, окончательно вымотавшись, избитый еврей написал еще одно заявление и вновь был вызван на допрос.
На этот раз следователь встретил его недовольный: «Опять заявление подали и не поймешь вас, виноваты вы или нет, у меня тоже ограниченное время». Помня «напутствие» камерников, еврей ответил, что заявление его искреннее, и он хорошо понимает, что надо дать правдивые показания.
Кратко записав в протокол, что аптекарь «признается в преступлениях полностью», следователь отправил его обратно в тюрьму. При этом он сказал, что дня через два-три он запишет подробные его показания.
В камере уже знали о поведении аптекаря и в течение трех дней учили, что и как говорить на допросе. Называли фамилии (участников антисоветской банды), способы диверсии и их характер, которые намечались, и прочее.
И действительно, после этого появились показания, аптекарь безропотно все подтверждал, уточнял, уличал, причем при каждом перерыве допроса в камере ему давались дополнительные «указания и уточнения».
Не стоило большого труда установить, что в Брянске изобрели свою систему вымогательства показаний.
НКВД, как таковое, вроде было «в стороне», но в тюрьме выделили 4 камеры, заранее обработанных уголовников, и те за мелкие поблажки режима и обещание за «успешную» работу скостить сроки наказания, а еще, видимо, и для собственного развлечения «доводить» людей, которых к ним подсаживали, до «признания».
Конечно, этих уголовников заранее предупреждали и информировали, из кого и что требуется получить при допросе.
Выяснив все это, я позвонил в Москву Берия. По его приказу начальник горотдела был арестован. В Брянск выехали люди НКВД для расследования.
Что касается «дел» аптекаря и других, то мой заместитель Темиров сидел в Брянске более месяца и проверял. Подавляющее большинство обвинений, конечно, было просто сочинено. Арестованные были освобождены».

Но есть в судьбе Орлова фрагмент, который хотелось бы, чтобы запомнили те, кто сегодня ведет себя подобным образом, бездумно ломая человеческие жизни. Вот как описывает этот финальный фрагмент жизни Орлова Афанасьев:

«После смерти Сталина Орлова привлекли к ответственности за его «суды», но отделался он только легким испугом. Пенсию и звание «полковник» ему сохранили. Умер он в госпитале при довольно трагикомичных обстоятельствах. Лежал в палате он один, вторая койка была свободной. В один из дней на эту койку прибыл новый больной. Стали присматриваться друг к другу. Орлов спросил фамилию новичка. сказав, что он почему-то помнит его. Сосед спросил его, а кто он? Орлов отрекомендовался. Тогда новоприбывший соскочил с кровати и с криком: «А, так это ты мерзавец и сукин сын судил меня, и из-за тебя я просидел 17 с половиной лет в лагере». 
Орлов, как заяц, соскочил с кровати и бросился бежать к дежурной сестре. Там сделалось ему плохо. С испуга сдало сердце, и через несколько часов он умер»

 

Андрей Кукатов,

краевед

 

 1185 Опубликовано: 03.07.2017 | Рубрики: Прямая речь | Метки: ,
Вы решили оставить комментарий к статье. Действия по шагам:
  1. Написали в отведенном поле комментарий
  2. После этого у вас два варианта: зайти через вашу соцсеть или анонимно. Через соцсеть, кстати, очень удобно
  3. Если все же - анонимно, то надо указать псевдоним и нажать на появившуюся кнопку «Войти как гость»
  4. Нажать появившуюся кнопку «Комментировать» (что означает «отправить»)
  5. … И тогда после модерации ваше письмо появится на сайте нашего журнала.
Социальные комментарии Cackle
Также читайте

Что там не так в Дюнкерке

Опубликовано 27.07.2017

Вот и в Брянске пошло серьезное кино — британский  фильм «Дюнкерк» знаменитого Нолана, о котором очень много говорят. Наш читатель  посмотрел фильм и прислал свое мнение.

На кого похожи русские

Опубликовано 09.01.2017

Нам показалось очень любопытным мнение Владимира Познера, знаменитого журналиста и просто старого и мудрого человека.

Я работаю отчаянно

Опубликовано 21.09.2018

Не стало Александра Сергеевича Панченко.

Как я стал журналистом

Опубликовано 16.06.2018

1976 год.  Я — молодой, женатый и бедный-пребедный. По распределению я  работаю в архивном отделе Ульяновского облисполкома. Девяносто рублей на троих, включая жену в декрете и сынка. И это само по себе было исключительно смешно.

Брянские.РФ © 2020

Информация, распространяемая от имени сайта «Брянские.РФ» является его интеллектуальной собственностью. При цитировании и использовании материалов ссылка на «Брянские.РФ» обязательна. При цитировании и использовании в интернете гиперссылка (hyperlink) на http://брянские.рф обязательна.
Брянск – Янск.ру – Брянский поисковик. Новости, реклама, авто, недвижимость, организации - поиск по Брянску