Друзья с Толстовской дачи

ГлавнаяИсторииДрузья с Толстовской дачи

Эта фотография висела, я мальчиком помню, у отца в комнате, над этажеркой с книгами.

1. Потемневшая, в простой сосновой рамке, под стеклом, засиженном мухами.
А потом в комнате переклеивали обои, рамку с фотографией убрали в шкаф на время, но так и не повесили. Я не знаю — почему. Да меня тогда это и не заботило, меня тогда вообще не волновало прошлое. В юности, молодости главное — собственное настоящее, ведь думается, мнится, что оно должно быть необыкновенным, интересным, значительным, чужому прошлому не чета.

Старую фотографию я случайно нашел в шкафу на чердаке только сорок лет спустя. И только тогда меня заинтересовали молодые лица — отца (он во втором ряду — крайний слева), дяди Адика (во втором ряду — крайний справа). К этому времени я стал много старше их, и время требовало подробнее разобраться, чтобы у них было и как, успеть расспросить отца об этом.

Оказалось, что из этих брянских ребят на фотографии в летний день 1940 года сговорившихся сделать коллективный снимок на память, войну пережили лишь трое: отец, его брат и еще один — назову его Никифоровым. Все остальные не вернулись, сгинули, исчезли безвестно, будто их и не было никогда. Отец знал историю только одного, Вадика. И то потому, что с ним служил вместе. Вадик очень боялся передовой, боялся случайной пули, и вот смог устроиться ординарцем к командиру артдивизиона, хотя этим самым отодвинул от передовой свое присутствие всего метров на сто-двести.

Во время авианалета Вадик выскочил из щели и побежал к командиру с котелком в руках, понес ему обед. На глазах отца осколком ему, как косой срезало голову. Отец сам видел, как политрук, вскоре тот тоже погибнет, отправлял в Брянск матери Вадика извещение о смерти . Политрук и не знал, что Брянск к этому времени был у немцев. Извещение не дошло. Парня записали в «пропавшие без вести». Тогда это была очень нехорошая характеристика. Отец после войны несколько раз ходил в военкомат, доказывал, что Вадик погиб на его глазах, полагал, что сможет выбить пусть мизерную , но все же пенсию матери Вадика за потерю кормильца.

Государство отцу не поверило. Оказалось, что практически все документы артдивизиона пропали, и вообще по изданному позже справочнику выходило, что дивизион по причине полной потери состава к этому времени был ликвидирован, как отдельное формирование. Между тем дивизион воевал еще несколько месяцев, пусть и оставалась в нем лишь три десятка бойцов и одна пушка, сохраненная, притащенная за тысячу километров от самой границы.

2. Само название «Толстовская дача» сегодня брянскому жителю ничего не говорит, а перед войной, когда никакой Новостройки еще в помине не было, это было подобие городской деревни, далекая окраина Володарского района, где желающим давали участки под строительство. Мой дед здесь поставил дом в 1925 году. Все эти странные для нонешнего уха названия улиц Гудок, Паровозная, Слесарная, Тельмана — они как раз из тех времен. Так вот там улица Толстого была, но никакой дачи Толстого не было, — непонятное получилось название. Общий быт неустроен, беден, практически у каждой семьи с Толстовской дачи — своя корова,у матерей работа только по дому и на огороде, потому что больше работать негде, школа — одна на поселок, развлечения — кино в ДК Фокина да купанье на Снежке, да походы за грибами, благо лес начинался там, где сейчас идет улица Вторая Мичурина. Его потом немцы выпилят в сорок первом, страшась партизан.

Были ли ребята с фотографии друзьями в той мере, в какой про это пишут в романах, я не знаю, да и отец не смог толком объяснить. Но это в любом случае была компания. Они вместе учились. Несколько человек мечтали играть в оркестре при клубе, но туда в обучение брали только со своими инструментами. И тогда друзья, им было по четырнадцать, с ведома родителей все лето собирали и сдавали грибы в кооперацию. Еще они раков ловили в Десне, относили в ресторан при станции — к слову, туда до войны не пускали без галстука, — и люто ненавидели повара. Толстыми пальцами тот отбирал только самых крупных раков, за которых платил по пятачку, а в ресторане продавал впятеро дороже. Грибы тоже стоили копейки. Отец два месяца каждый день приносил из леса по две корзины, чтоб насобирать денег на мандолину. И насобирал. И неплохо научился в оркестре играть на этом странном для нашей жизни веселом итальянском инструменте.

Время тогда шло медленно, помню, в доказательство этого тезиса отец почему-то вспоминал историю, как в Снежке мужики откопали и выволокли на берег несколько толстенных мореных дубов. Эти дубы высоко ценились краснодеревщиками, как замечательный отделочный материал, но были тверды, как камень. И вот мужики вручную обычными продольными пилами пилили эти дубы. Ребята сбегают на речку, позагорают, искупаются, обратно идут, а мужики все пилят, пилят и даже не видно, чтобы хоть как-то двигалась их каторжная работа. Впрочем, все претерпели, распилили за лето, увезли.

При сегодняшнем унылом, со всех углов слышащемся нытье на тяжкую жизнь и чрезмерные труды и не представить, что ж тогда думали о том же, жаловались ли на судьбу наши родители? Вряд ли, всем трудно, никто бы и не стал слушать жалобщиков.

Отец после рабфака поступил в Лесотехнический институт. Позже в архиве я нашел несколько его заявлений: студент Фаев, он хорошо учился, просил о стипендии, ссылаясь, что в семье еще четверо детей. Стипендию ему не дали, зато вскоре в 1939 году его и вовсе забрали в армию, в Харьковское училище связи. Сказали, что красные командиры в данный момент стране нужнее лесоустроителей, и забрали всех ребят с курса, кроме одного, сухорукого инвалида. И дядю Адика забрали, в кавалеристы, хоть тот и не умел ездить верхом. Уходя в училище, отец, он был старшим из детей, напилил и наколол дров на два года вперед.

3. Много лет спустя военные историки подсчитали, что из призывов 1918-1922 годов рождения к концу войны в живых остались всего три процента. И вот такое чудо — пусть и оба были ранены, и мой отец, и мой дядя остались живы. Свою войну они начали 22 июня 1941 года. Отец — на юге, в Приднестровье. Целый месяц со своим артдивизионом они держали свой участок границы на реке Прут, а потом отступали и отступали по благословенной Украине. Принимали бой, и снова отходили, и к январю сорок второго добрели до Ростов, где отца тяжело ранило в ногу на заснеженном поле в сорокоградусный мороз. Но он, упрямый, дополз до своих, потом долго лечился в госпиталях. Письмом через Бугуруслан, где был Центр переписки для потерявшихся, разыскал маму с младшей сестрой в тамбовском селе, в эвакуации.

Был такой эпизод. Отца сделали колхозным счетоводом, из-за ранения он ходил с палочкой. И вот бдительный счетовод приметил, как бабы на току воровали зерно, запихивая его горстями в трусы. Доложил об этом преступном факте председателю. Тот отложил разговор на вечер. И вечером, когда в колхозной конторе не было никого, спросил у юного счетовода, — ему тогда было 22 года,- хорошо ли работают бабы, много ли выработали трудодней?
-Хорошо,- сказал счетовод. — Много выработали.
— А сможем ли мы после обязательной хлебопоставки фронту дать им что-то на трудодни, чтобы они с детишками пережили зиму?- спросил председатель.
— Ну, может овса немного,- ответил счетовод, — очень уж хлебопоставка большая.
-Ну и как они без хлеба? Перемрут в нашем передовом колхозе? И будет ли от того польза нашей Родине? Кто будет пахать и сеять следующей весной? — не успокаивался председатель.
— Значит, надо разрешить воровать? — спросил отец
— Не надо ничего разрешать, — ответил председатель. — Но и глупости делать не надо. Много ли бабы в трусах то унесут? Все равно это куда меньше, чем мы должны им по трудодням. Зато хоть затируху несколько раз детишкам сделают.

…Почему председатель был столь откровенен с моим отцом в то неоткровенное время? То был стар, то ли устал, то ли не видел смысла врать перед мальчишкой-фронтовиком, но с того разговора отец как — то иначе стал смотреть на некоторые вещи. В любом случае этот колхоз зиму сорок третьего пережил, когда в соседнем хозяйстве , тоже передовом люди начали пухнуть от голода.

Ну, а дядя Адик, его полное имя было Адриан, сразу после начала войны, в Белоруссии попал в окружение. Побродил по лесам и пошел на восток, домой, в Брянск. Он всегда был невысок, худ, а тогда, оголодав, и вовсе походил на двенадцатилетнего. Дома нашел дедушку, который не смог уйти от немцев. Наш дом уцелел, хотя на огород упали две бомбы и оставили огромные воронки. Как они жили при немцах, дядя Адик никогда не рассказывал. Знаю, что дедушку только чудом не расстреляли, как заложника. Вытащили из дому, повели в одном белье. Дед бросился в снег, стал молиться на коленях, и офицер удивился, дал «отбой». Немцы ушли, оставив деда на снегу.

Сразу после освобождения Брянска дядю Адика вновь призвали в танковые части, и через два месяца в той же Белоруссии его ранило тяжело. Он потом всю жизнь мучился, потому что кость гнила, и рана в ноге не хотела заживать.

4. Год спустя после войны, когда вся наша семья вновь собралась в Брянске в том же доме, дядю Адика вызвали в первый раз в НКВД. Вызвали, как свидетеля. Арестовали нашего соседа, и он, похоже, что-то плохое про дядю Адика рассказал. В любом случае с допроса дядя, который вообще по жизни был человеком робким, кроме книжек его мало что интересовало, вернулся совершенно потерянным. Сказал брату, что его наверно тоже арестуют, хотя объяснить не мог — за что.

Тогда мой отец и отправился к Никифорову, другу юности, третьему из живых с вышеупомянутой фотографии. Никифоров служил в Володарском НКДВ, который находился тогда рядом с бывшей Морозовской школой. Дело нашего соседа вел другой человек, обращаться к Никифорову в этой ситуации было безрассудно, потому что Никифоров получался совсем посторонним для этой истории человеком. Но надо было знать отца, в котором всегда спорили простодушие и упрямство. Если отец считал что-то неправильным, то говорил об этом непременно. И хорошо, что в те времена он догадывался о немногом.

Никифоров, как вспоминал отец, встретил его достаточно холодно, но согласился разузнать, в чем там суть. Пару дней спустя сообщил: на Адика показывают, что тот неправильно вел себя во время оккупации, как раз сосед по улице и показывает. И тут отец взорвался, что с ним бывало достаточно редко. Наорал на Никифорова, что тот хорошо знает Адика, потому что вместе в школу ходили, он еще списывал у Адика постоянно. Кричал, что Адик — честный советский человек и не мог вести себя неправильно, и это совершенно понятно им обоим. И заключил, что Никифоров должен дело закрыть.

Это звучало для тех нравов достаточно удивительно. Кто такой отец? Сам непонятно кто, брат свидетеля под подозрением. Но Никифоров вдруг стал оправдываться, говорить , что он может совсем немного, хотя, впрочем…
— Как он вообще стал тебя слушать? — помню, спросил я у отца.
— Да мы ж из одной компании, — совершенно искренне удивился он в ответ. — Нас осталось всего три человека. Что ж, последних теперь перевести? Никифоров, конечно, был «фрукт», но свой же!
Отец говорил искренне, с убежденностью, идущей от знания чего-то такого, что из книжек не постичь, но чему только сама жизнь может научить, да и то — немногих.

И вот удивительно, дядюшку моего с тех пор больше на допросы не вызывали. Провернулся невидимый зубчик Системы, но дядю Адика чудесным образом не задел. Потом он закончил институт в Новозыбкове, стал учителем математики, и учительствовал на Брянщине всю свою достаточно долгую жизнь. И отец стал учителем, и вообще много потом чего произошло у них, оставшихся в живых. А Никифоров с помощью военнопленных на Первом Брянске дом себе построил. Конечно, с нынешними не сравнить, но по тем меркам — отличный! Еще у него «Победа» была — чрезвычайная редкость, жена — роскошная блондинка.

И вот словно в какую-то бездну всё рухнуло — исчезли жена, машина. Никифоров рано ушел на пенсию и как-то сразу очень постарел. Я видел его несколько раз, сидящего на крыльце, когда с отцом возвращался с рыбалки. Никифоров смотрел перед собой в одну точку, но, похоже, мало что видел. Больше всего поражал его сад за домом. Сад одичал, зарос, умирал на глазах и походил скорее на кусок никому не нужной, без света и тепла лесной чащи, Таким же смертельно брошенным выглядел и сам Никифоров.

Отец с ним не разговаривал. Только: привет — привет. Может, говорить было не о чем, — все-таки пил Никифоров очень крепко, а может, просто была дружба, да закончилась, прошла. Так бывает. Жизнь нередко уносит нас друг от друга, как льдины в половодье. И ничего нельзя изменить.
Юрий ФАЕВ

/home/b/bryanskirf/public html/core/../static/2016/07/bryanskie rf Oblozhka Nochnye fialki

 538 Опубликовано: 17.09.2016 | Рубрики: Истории | Метки: , , ,
Вы решили оставить комментарий к статье. Действия по шагам:
  1. Написали в отведенном поле комментарий
  2. После этого у вас два варианта: зайти через вашу соцсеть или анонимно. Через соцсеть, кстати, очень удобно
  3. Если все же - анонимно, то надо указать псевдоним и нажать на появившуюся кнопку «Войти как гость»
  4. Нажать появившуюся кнопку «Комментировать» (что означает «отправить»)
  5. … И тогда после модерации ваше письмо появится на сайте нашего журнала.
Социальные комментарии Cackle
Также читайте

Один шаг до смешного

Опубликовано 15.02.2017

Житель Дубровки Николай Николаевич Бабаянц по профессии — юрист, а по творческому призванию — фотограф, член брянского отделения Российского творческого союза «Фотоискусство».

Наши в Москве

Опубликовано 20.02.2017

В Москве в Выставочном центре «Винзавод» состоялось открытие Всероссийского проекта «Лучшие фотографии России 2016».

Наша семья за Путина

Опубликовано 22.11.2016

Бывает такое: наступит осень и потянет на воспоминания. Вот и нашего Дениса потянуло.

Деликатный момент

Опубликовано 23.11.2017

 История в Погаре: надо ли так экономить на памяти о Брянских героях?

Брянские.РФ © 2018

Информация, распространяемая от имени сайта «Брянские.РФ» является его интеллектуальной собственностью. При цитировании и использовании материалов ссылка на «Брянские.РФ» обязательна. При цитировании и использовании в интернете гиперссылка (hyperlink) на http://брянские.рф обязательна.
Брянск – Янск.ру – Брянский поисковик. Новости, реклама, авто, недвижимость, организации - поиск по Брянску