Сказки брянского леса. Часть первая

ГлавнаяДатыСказки брянского леса. Часть первая

Необычный информационный повод — исполнилось 50 лет со дня со дня публикации фельетона, правда, не простого, а знаменитого. Позже он несколько раз переиздавался автором в своих сборниках.

Речь — о публикации в «Новом мире» литературного фельетона Наталии Ильиной «Сказки брянского леса», сообщающего некоторые любопытные факты из давешней брянской жизни на фоне нравов знаменитых советских писателей.

Кто подзабыл, тогдашний «Новый мир» был в контрах с писателями из другого журнала «Молодая гвардия», их споры было очень серьезны, а тут оппоненты дали повод для иронического текста, и достаточно убедительный. При том, что имена описываемых героев были некогда знаменитые: Николай Грибачев, брянский уроженец, которого сам Хрущев назвал автоматчиком партии, Депутат Верховного совета, редактор журнала «Союз»; Сергей Смирнов — известный поэт; Илья Швец — популярный брянский литератор; Козин — успешный брянский драматург, да и сам Михаил Алексеев, тогда молодой, а в будущем — популярный советский писатель.
Вот только зачем он только написал и напечатал эту неловкую повесть?

Советская власть минус электрификация

«Повесть о моих друзьях-непоседах» — называется новое произведение Михаила Алексеева. Автор и друзья его объединены общей профессией и общей страстью к ужению рыбы. Эта страсть и желание спастись от городской суеты делают друзей непоседами. «Наш брат писатель принужден часто оставлять уютное житье в московской квартире и менять его на беспризорное мытарство где-нибудь в Брянских лесах, в том же Усухе, о котором поэт Сергей Васильевич Смирнов сказал как-то: «Усух есть советская власть минус электрификация». И верно, цивилизация обошла это и богом забытое место стороной».

Кто ж такие друзья-непоседы? Это известные литераторы. Автор решил рассказать читателю о том, как люди, имена которых он привык видеть в печати, ведут неприхотливую жизнь в крестьянских избах, трудятся над стихами и романами, удят рыбу, беседуют с населением… Не так-то просто жить в глухих местах после ставшего привычным городского комфорта! «…На подобный подвиг способен лишь литератор, подверженный рыбачьей или охотничьей страсти. Иначе бегство будет, но только уж в обратную сторону — из Усуха, скажем, в Москву».

Сейчас мы узнаем, как живут в нелегких условиях оторванности от цивилизации Н. Грибачев, поэт С. Смирнов, брянский поэт Илья Швец и сам автор М. Алексеев. «Надо знать Грибачева: если вы уж избрали его в свои предводители… то будьте уверены — он сделает из вас рабов, он заставит вас вспомнить, что на свете существует такая, в общем-то неприятная, но необходимейшая вещь, каковую зовут дисциплиной».

«Раб» — это, конечно, преувеличение. Автор шутит. Прозвища, которыми он награждает Грибачева, тоже, видимо, шуточные: «командир», «командор», «наш учи¬тель», «старший товарищ», «мастер»… Но дисциплина была заведена нешуточная, и это автор убедительно доказывает.

Друзья-непоседы обязаны подчиняться строгому распорядку дня. «Не было в этом распорядке дня только утренней и вечерней поверки, в остальном же режим был почти казарменный». «По графику этому первую половину дня мы должны проводить за рукописями, и только уж потом, отчитавшись перед командором, могли отправляться на реку или там на озеро».

Хотя перед командором не мальчики, а мужи, вполне зрелые литераторы, их заставляют вот даже в творчестве отчитываться. Как именно — автор не уточняет. Непременно ли надо читать вслух написанное? Или дозволялось просто сообщить: написал, дескать, сегодня столько-то?

Но командор не верит на слово. Когда один из друзей, сбежав раньше времени на реку, оправдывался тем, что не нашел подходящей рифмы, командор устраивал ему «изощренную попытку — требовал сейчас же прочесть это незаконченное стихотворение. Тот читал, а наш учитель не оставлял от сочинения ни одного живого места».

«Пытка» — это, конечно, шутливое преувеличение. Однако стоит вообразить, как взрослый мужчина мнется и краснеет под неумолимым взглядом «холодноватых глаз мастера», как, запинаясь, читает свои неудавшиеся стихи,— становится ясно: не такое уж это преувеличение. Строг командор! И следит он не только за успеваемостью, но и за поведением друзей-непосед.

«Выпили по одной. Илья Швец вознамерился было налить по второй, но Николай Матвеевич демонстративно опрокинул вверх дном свою рюмку. Илья конфузливо убрал руку с бутылочного горла, вздохнул и первым вышел из-за стола».

Читатель догадывается, что и остальные непоседы последовали примеру Швеца: выпить по второй под взглядом командора не решился никто. Попытка выпить по второй была, однако, сделана позже, «в затишке», под укрытием ракитового куста, когда взор начальника был прикован к поплавку. Стоило, значит, на минуту выпустить этих шалунов из-под присмотра…

А сейчас мы увидим, что получилось, когда друзья — непоседы были однажды предоставлены самим себе.
«Было воскресенье. Хоть в графике нашем и не значилось выходных, мы все-таки один выходной устроили. Мы — это Сергей Смирнов, я и Швец, но только не Грибачев. Видя, что ему не справиться с коллективной самоволкой, он сразу же после завтрака удалился в свою избу и с подчеркнутой яростью затарахтел на машинке».

А вырвавшиеся на волю друзья убежали к речке, наловили рыбы и устроили пир. «…Мы провожали в себя одну рюмку за другой и очень быстро поняли, что ограничиться одной кастрюлей ухи и двумя поллитрами никак не сможем». Послали за подкреплением. «Тут уже веселье стало совсем бурным. Сначала пели разные песни, а потом пустились в пляс на своем лужке-бережке. Мы резвились и не знали, что командор наш сидит с удочками напротив, по ту сторону Сева, и сердито наблюдает за нашими милыми шалостями. Он будто заранее знал, чем они кончатся…» И действительно, шалости кончились плохо. «Кувыркаясь на поляне, мы с Ильей не видели, как ушел куда-то Сергей Смирнов. Затем мне показалось, что кто-то бултыхнулся в воду…»
Автору не показалось. В самом деле — бултыхнулся и сломал ногу о поваленное дерево…

Живо описана эта дружеская попойка на лужке-бережке, не правда ли? Так понятны, так человечны слабости друзей-непосед: выпили, показалось мало, еще выпили, пели, плясали, кувыркались, один из друзей, будучи нетрезвым, ногу сломал — разве не с каждым из нас подобное случается? Эта авторская интонация как бы звучит в подтексте, успокаивая внезапно задумавшегося читателя…

А читатель задумался вот над чем… С какой все-таки целью решился автор изобразить себя самого и друзей своих, людей небезызвестных, эдакими резвыми шалунами?

Вот как рисует автор брянского поэта И. Швеца: «После первого завтрака надо было бы усесться за письменный стол, а он два часа тайно просидел с удочкой на берегу Сева… Будучи уличенным… он долго отпирался, лгал самым отчаянным образом…» «Илья не приучил себя подолгу корпеть над строкою, копаться в груде словесной руды «единого слова ради». Какое подвернулось, он тому и рад». К тому же он способен тайно таскать из «общего ведерка лучших червей, выращенных хозяйкой специально к нашему приезду…». Автор сообщает еще и вот что: «…По правде сказать, я был также недоволен Ильей: забрав весь мой пескариный улов, он мог бы оказаться не такой свиньей, а покликал бы и нас к своему удачливому месту». Но зато Илья Швец добродушен. Починил кое-что в хозяйстве двух сестер, местных жительниц, в избе которых остановился. И интонация автора шутлива: ты, дескать, братец, хоть и свинья, но все же симпатичная…

Однако к чему же все-таки наш автор выносит на страницы печати эти интимные клички, эти дружеские попреки? Почему он решил показать друзей своих, фигурально выражаясь, без галстуков?

Автор сознается, что, приезжая в село с рюкзаком и удочкой, он поначалу испытывает «мучительную неловкость». «…Как ты докажешь людям, которые от зари до зари заняты совершенно определенным и всем понятным и всеми видимым делом, что ты тоже не бездельник, что твое занятие так же нужно, так же необходимо?.. Сельский житель любит книжки, но он несокрушимо убежден, что пишутся книжки в городе, а в деревне должно пахать землю, сеять хлеб, доить корову и рубить дрова. Требовалось какое-то время, чтобы растаял ледок этой подозрительно-удивленной настороженности со стороны крестьян, чтобы они поняли, наконец, что книжки пишут обыкновенные люди, а не апостолы Павлы и Савлы».

Итак, значит, сельский житель как-то не улавливает связи между книжками, выставленными в витрине книжного магазина, и «явившимися в село бог весть откуда» лицами, которые ходят мимо окон с удочками и выпивают на лужке-бережке. Автор же хочет, чтобы сельский житель эту связь уловил. Мы, мы пишем книжки, которые вы уважаете, как бы говорит автор,— мы, я и друзья мои, хоть и живем тут запросто среди вас.

По-видимому, новая повесть М. Алексеева — это нечто вроде моста, переброшенного от книжного магазина к лужку-бережку. Решив доказать, что писатели, право, не так уж отличаются от прочих смертных, М. Алексеев изображает ужение рыбы, прогулки и развлечения группы литераторов. Не апостолы мы, а люди! И выпить любим, и пошалить, и дисциплину блюдем, и отчетом начальству обязаны, ну совсем как вы, совсем как вы!

И, верный этой задаче, наш автор спешит «утеплить» образ командора. Этот человек со светлыми холодными глазами, «привыкший больше советовать, чем советоваться», заставляющий ходить по струнке немолодых литераторов, даже он, даже он, оказывается, не какой-нибудь небожитель, архангел с карающим мечом, а обыкновенный смертный.

«…Очень многие люди… внешнюю его колючесть и суровость принимают за чистую монету — за признаки его якобы несокрушимо-железного характера». Это не так, оказывается! «В иные минуты Грибачев бывает трогательно-беззащитен и нежен».

Доброе, ласковое сердце бьется под этой суровой внешностью! Из литературы известно, что такие люди очень застенчивы, скупы в проявлениях нежности. Днем командор строг, неприступен, неумолим, устраивает головомойки, наказывает, а вот ночью… «ночью два раза подымался и поправлял на моих ногах сползающее одеяло».

Маленькие слабости, встречающиеся у больших людей, не унижают, как известно, этих людей, а, напротив, делают их милее, привлекательнее, доступнее, ибо приближают к обыкновенным смертным. Есть такие слабости и у командора. Он, вообразите, немного завистлив! «Илья в первые же десять минут подцепил такого голавля, что мы все ахнули. Почти все. Грибачев не ахнул, а насупился». А как он кричал на драматурга Козина, когда тот выловил огромную щуку! Из одной только зависти кричал! «…Раздалась такая ругань, что мы даже испугались». И ругаться, вот видите, умеет не хуже других!

Не один только трепет, но и теплое сыновнее чувство должен внушить командор читателю! Но автор наш — человек увлекающийся. У него прорывается вдруг, что в спорах командор «напирает больше на теоретические выкладки, которые не всякий раз вяжутся с тем, что видится нам и невооруженным глазом».

Как отнесутся друзья-непоседы и их командор к тому, что автор решил перечислить в печати все их маленькие слабости? Но утешить и примирить с повестью их может вот что: автор и себя не щадит. Он сознается, например, в том, что некоторые болезни, и в частности радикулит, воспаление нервных отростков, причиняющие мучительную боль, вызывают у него, у автора, смех…
«И когда бедный Илья взывал о помощи, я самым нахальным образом ухмылялся…» «Илья от времени до времени глубоко постанывал, поскуливал, а меня распирал смех».

Смешливость эта при виде страданий ближнего и изумляет и огорчает читателя. Но он не успевает над этим задуматься. Дальше автор предстает в свете уж совершенно неожиданном:
«Прелесть Десны начинается с ее имени. Какой изначальный смысл заключало это слово, теперь уж знают немногие, как немногие знают, почему Волга — Волга, Днепр — Днепр, ракита — ракита, а тополь — тополь. Не знаем мы всего этого, но при всем том отлично чувствуем пленительную красоту таких названий».

Но почему же, почему не знаем? Очень многие знают, что славянское слово «десна» означает «правая» (вспомним «десницу» и «одесную»). При наличии дома словарей нетрудно узнать и многое другое, в частности происхождение слова «тополь». У М. Алексеева, литератора, автора повестей, словари дома, конечно, имеются. Отчего же не узнал он происхождение интересующих его слов?

«Даже города с окончанием на „тополь“ хранят для нашего уха, а еще больше для души неизъяснимое очарование. Пускай ты не родился в Мелитополе и в Севастополе, не освобождал этих городов, но при одном их имени на душу твою непременно прольется некий светлый и теплый ручеек. И все это колдовство — в слове „тополь“, только в нем, уверяю вас».

Нет, куда клонит автор? Он неспроста, конечно, притворяется, будто не знает, что слово «тополь» никакого отношения к названиям городов не имеет. Каждый помнит со школьной скамьи (и автор в том числе, разумеется!), что есть окончание «поль» от греческого «полис» (город, государство). Отсюда и Константинополь, и Адрианополь, и наши Симферополь, Ставрополь, те же Севастополь с Мелитополем…

Зачем же автор прикидывается невеждой? В чем дело? А быть может, это поэтическая вольность? Истина, дескать, меня не интересует, к чему это чужое слово «поль»? Хочу думать, что названия родных городов оканчиваются на родное слово «тополь»! Мне так больше нравится, и все тут. Но в этом случае делают хотя бы сноску от редакции: автор, мол, все знает, но желает думать так, а не иначе. Сноска отсутствует. Вольные упражнения автора с окончаниями подаются без всяких оговорок. Но ведь читатели будут возражать: при обязательном среднем образовании мало найдется читателей, не знающих слова «десна» и окончания «поль». И, кто знает, могут найтись среди читателей и такие, кто усомнится в познаниях автора, заподозрит его в невежестве. Смелые авторские игры со словами вполне могут навести на это подозрение.

А автор себя не щадит. Он еще и вот что пишет: «Он, конечно, чуток поделится своим богатством (речь идет о командоре, обладающем заграничными удочками и поплавками,— Н. И.), но не прежде того, как ты выслушаешь в свой адрес бездну всяческих упреков… Ты поймешь, наконец… что тебя надобно еще долго и тщательно чистить от разных сучков и задорин, но и твое счастье, что ты попал в руки такого опытного и неутомимого фрезеровщика, он сделает из тебя полезную для общества вещь. Взглянув раз и два в холодноватые глаза мастера, ты вдруг и сам отчетливо почувствуешь: а что, этот сделает».

Читатель растерян… Пусть самокритика, пусть недовольство собой, пусть автор просит учителя, чтобы тот сделал из него человека,— это еще можно понять. Но вещь? Но уподобление себя неодушевленной детали, которую надо обтачивать на станке? Автор шутит, разумеется.
Раньше он шутил со словом «раб». Теперь шутит со словом «вещь»! Какая, однако, странная склонность к самоуничижительной иронии.

Наталья Ильина (1966 год)

 767 Опубликовано: 23.06.2016 | Рубрики: Даты | Метки: , , ,
Вы решили оставить комментарий к статье. Действия по шагам:
  1. Написали в отведенном поле комментарий
  2. После этого у вас два варианта: зайти через вашу соцсеть или анонимно. Через соцсеть, кстати, очень удобно
  3. Если все же - анонимно, то надо указать псевдоним и нажать на появившуюся кнопку «Войти как гость»
  4. Нажать появившуюся кнопку «Комментировать» (что означает «отправить»)
  5. … И тогда после модерации ваше письмо появится на сайте нашего журнала.
Социальные комментарии Cackle
Также читайте

На пятидневке

Опубликовано 07.03.2017

Отдыхать по субботам в России разрешили ровно 50 лет тому назад.

Простая жизнь доктора Гусева

Опубликовано 25.02.2017

К 130-летию со дня рождения старого доктора: О том, как жил и врачевал в Дятьково Иван Иванович Гусев.

Как брянцы откликнулись на решение партии о борьбе с пьянством

Опубликовано 02.11.2015

Исполнилось тридцать лет со времени принятия знаменитого постановления партии по борьбе с пьянством.

Спаси нас, добрый гений

Опубликовано 05.12.2017

Сегодня, 5 декабря — день рождения Федора Ивановича Тютчева ( 1803 – 1873)

Брянские.РФ © 2018

Информация, распространяемая от имени сайта «Брянские.РФ» является его интеллектуальной собственностью. При цитировании и использовании материалов ссылка на «Брянские.РФ» обязательна. При цитировании и использовании в интернете гиперссылка (hyperlink) на http://брянские.рф обязательна.
Брянск – Янск.ру – Брянский поисковик. Новости, реклама, авто, недвижимость, организации - поиск по Брянску