Заложники

ГлавнаяИсторииЗаложники

 Рассказ о судьбах брянских детей войны я записал при случайной встрече лет двадцать тому назад. А потом просто поправил и поменял фамилию главного героя, ничего не сочиняя и не придумывая.

Кучумов вместе с приятелем вечеряли после удачной рыбалки. Сюда, в родные места, Михаил изредка наезжал из большого города. Жена приятеля устроила ужин во дворе под раскидистым старым тополем. Картошечка, огурчики, сальце, сковородка жареных плотвичек и бутылка самогонки, которую женщина молча, с торжественностью выставила на стол. Затем деликатно выпила с мужиками стопочку и ушла в дом — уважительная!

Звезды усыпали темное небо, туман потянул с реки, и с вечерней сыростью Кучумова обступили волнующие запахи трав, как когда-то в детстве. Поели, выпили, завели разговор. Все тот же, будто он и не кончался никогда. О разнице между сельскими и городскими, о скудных колхозных заработках, о том, что война двадцать пять лет как кончилась, а тутошняя жизнь все никак не устраивается. Молодежь бежит, мужики пьют без меры. Хотя, вроде, где ж еще лучше бы жить, как не здесь? Такая красота вокруг, такая красота!

Заскрипела калитка. Из темноты возник потертый, гнутый мужик в засаленном куцем пиджачке. С осторожностью приблизился к столу и поприветствовал компанию.
— Да ты садись, тут еще осталось, — равнодушно сказал хозяин. Человек подошел и осторожно присел на краешек табуретки. В свете керосиновой лампы Кучумов увидел лицо чужака, и словно в сердце его колом ударили.
Кучумов его узнал! Это был Рысак!
***

…Мать ушла от них в лес ночью в октябре сорок второго. Подняла с полатей старшего из сыновей Гришку и шепотом сообщила, что пойдет отца искать. Ну, чтобы забрал их к себе в отряд. Потому что здесь им все одно погибель.
Гришка рассказал об этом младшим братьям Семке и Миньке только утром. Минька заплакал, утирая чумазое лицо. Мелкой картохи, той, что они однажды тайком набрали на общественном поле, оставалось небольшое ведро, а больше еды никакой и не было.

Три месяца жили они в яме, в полуразрушенном погребе, где вход прикрывал кусок грязной рогожи. Избу сожгли полицаи, новые, из присланных. Потому что троих прежних, местных, постреляли, а старосту в ночном рейде повесили партизаны. Они увели с собой корову Кучумовых. Мать прятала ее в овраге по соседству, да, выходит, не уберегла. Ночные гости оставили клочок бумаги — расписку, что после войны советская власть даст Кучумовым другую корову.

Если б не угнанная корова, полицаи, скорее всего, отправили бы мать с детьми в лагерь, в Навлю. Потому что старший Кучумов был партийный, один из трех коммунистов в деревне. Как прокаженные, они были теперь в деревне. Вот и избу сожгли, не дав ничего оттуда взять. Впереди ждала голодная зима, дескать, пусть подоле помучаются. Только треснувший чугунок мать выкопала из кучи золы, вот и вся пожива.

Потеряв кормилицу-корову, мать в деревне уж ни на что не надеялась, вот и ушла. Мальчишки — самому старшему — 12, а младшему, Миньке, — 7 — остались одни. Картошку из ведра под строгим призором Гришки они с расчетливостью растянули на две недели. И ждали матери, но та не шла.

Потом два дня не ели ничего. Наконец Семка, он был бойкий, предложил пойти к двоюродной тетке Агриппине — она жила на выселках, километров десять пути. Минька о том походе запомнил, как долго шли они по пыльной дороге. Пыль была мягкой, приятной, но вскоре он сучком пробил пятку, и началось его мучение. Сенька убегал вперед, а Гришка сердился на Миньку и волок его за руку.

И вот все зря! Нерадостно встретила их тетка. Она болела чем-то, совсем желтая. Накормила, правда, но сказала, что принять на житье не может. Здоровья нет, своих двух девок надо кормить, да и страшно ребят оставлять: их могут отправить в лагерь, если она укроет партизанское семя. Прямо так и сказала, словно чужая совсем. Однако поделилась на прощанье. Выдала Гришке по счету девять больших картофелин, две луковицы и, перекрестив, выставила за ворота.

Они вернулись к себе в яму. И еще прожили неделю, доедали теткины подарки. Потом три дня пили только воду. Потом Гришка сказал: «Чем так подыхать, пусть лучше сразу расстреляют». И повел братьев в избу, где разместился полицейский стан.

Полицейских в избе было двое. Старшой сидел за столом и хлебал щи деревянной ложкой. Щи были с мясом, по запаху определил Минька. Старшой был немолодой, мрачный, страшный. На лавке развалился и рассеянно улыбался пьяный черноволосый сильный малый по кличке Рысак — фигура в деревне известная. Рысак разъезжал на пулеметной тачанке с задком, расписанным синими васильками. Завидев Рысака, народ прятался, — что угодно можно было ожидать от этого зверя. Это он избу Кучумовых сжег.

Мрачный дал знак, и Рысак молча вышел из избы.
— Ну, помогла вам тетка? — глядя исподлобья, произнес Мрачный. Все-то он знал, оказывается!
Младшие испугались, но Гришке было все равно.
— Расстреляйте нас, — произнес он страшные слова. — Чего мучиться?
Понимал ли Гришка, о чем просит для себя и братьев? Многие годы потом не раз Михаил Петрович задумывался об этом и не находил ответа. Слишком рано они, мальцы, дошли до края и заглянули в мертвую пустоту. А иначе как объяснить? Но тогда Минька ничего, конечно, не понимал и лишь размышлял, что у этого дядьки где-то должен стоять чугунок со щами, не все ж он сожрал. Добраться б до этого чугунка!
Мрачный отложил ложку. Он молчал. Белобрысые, веснушчатые — такая порода — мальчишки в рванье переминались у двери с ноги на ногу.
— Черт с вами, — вдруг негромко прохрипел простуженным голосом Мрачный, — уходите в лес. Ночью. Ищите мать. Ловить не буду. И вон отсюда!

Вот такие странные слова произнес этот страшный человек, такое решение вынес. Через два месяца его убьют и повесят за ногу на колодезном журавле партизаны. Кто он был на деле? За кого? Кто это теперь узнает?
А тогда вышли мальчики от Мрачного и потащились, еле передвигая ноги, к себе, в яму. Было это утром. А к середине дня на дворе раздался храп лошади, подъехал кто-то. Рука приподняла край рогожи, и в погреб что-то влетело и закрутилось на земле.
Граната!
Почему она не взорвалась? А ведь ребята даже не успели испугаться. Лишь смотрели, как зачарованные, на гранату, считали секунды и ждали конца. Почему она не взорвалась, эта граната?
Семка осторожно выполз из ямы на воздух, выглянул во двор и прошептал: «Это Рысак кинул». А тот, пьяный, злой, потный, хохотал и кричал с тачанки:
— Что? Обосрались, звереныши? Повезло вам!
И умчался прочь.
Ночью мальчики собрались и ушли.

Два дня блуждали по лесу, питались брусникой, изнемогли до последнего предела. И тут набрели на землянки с людьми. Это не были партизаны, просто бежали люди в лес от немцев, вот и сорганизовались в лесную потаенную деревню. И ребят пожалели, посадили у костра, варева горячего дали. Мальчики познакомились с веселым парнишкой Славкой. Тот был немного старше Гришки, но бывалый. Он и помог. От него узнали, что родители живы, но обретаются в другом месте. И за день провел их Славка в отряд. Провел себе на беду.

Потому что в отряде Славку сразу же чуть не застрелил чумовой мужик в фуражке с фиолетовым околышем. Выхватил пистолет и, запалившись в мгновенье, стал кричать про измену. Дескать, выдал Славка гражданским расположение отряда. Хорошо, что бородатый дядька успел схватить «фуражку» за руку. Остановил самосуд.

Это и был их отец. А потом и мать откуда-то выскочила, налетела на ребят, словно несчастная раненая птица. Вечером впервые за много месяцев они мылись в настоящей бане, с горячей водой. Потом они ели пустые щи с хлебом. Семка рассказывал про Мрачного, Рысака, гранату, про тетку. Отец хмурился, кашлял и отворачивался, а мать, счастливая, плакала, не утирая слез, обнимала своего любимца Миньку. И никто в ту ночь не посмел спросить, почему ж она не забрала их в отряд.

Так началась их жизнь в лесу, которой суждено было продлиться до следующей весны — мая сорок третьего. Это была странная жизнь. Потому что с одной стороны был отряд с полувоенным порядком — мужчины и женщины, разведчики, радисты, подрывники, автоматчики, охранение и прочие. Чистка оружия, построения, занятия, задания. Из лагеря на задания они почти всегда уходили под ночь, а возвращались как получится и у кого получится.

Все было, почти как на фронте. И все-таки было большое отличие. Потому что рядом с этими отобранными военными людьми стояла стихийная лесная деревня гражданских — женщин, стариков, детей, всех, кому, кроме леса, некуда было идти. Тех, чьи деревни сожгли, тех, кого в лес загнали война и немцы. Прежде они были заложниками в своих деревнях, но и здесь, в лесу, они остались теми же заложниками — из-за своей слабости и неспособности к войне.
Отец в отряде числился взводным, мальчики видели его редко. Они жили пообочь от отряда, в полукилометре, в одной из землянок лесной деревни. Бедовали, как все, и жили впроголодь, как все, и все же тут было веселее, чем там, одним, в яме.

Гришка днями пропадал в отряде, мечтал стать подрывником, а вечерами возвращался и шепотом рассказывал матери и братьям новости. Партизаны, чтобы помочь фронту, который стоял от них всего в ста километрах, начали рельсовую войну, взрывали пути, где только удастся. Немцы придумали ответ: забирали подростков из придорожных деревень и ставили на путях с палками в руках, на расстоянии видимости друг от друга. Эти подростки тоже были заложниками, потому что тех, на чьих участках был организован подрыв, тут же отправляли в лагерь и сжигали их дома. Много позже Кучумов узнал, что только в их деревне на такие дежурства немцы поставили двенадцать подростков. Когда пришли наши, их всех забрали в штрафники и отправили на фронт. Оружие они должны были добыть в бою. И все они до одного погибли под Гомелем, ни один не вернулся.

Спустя пару месяцев, как бы для разведки, Гришка напросился в рейд с подрывной группой и в первое же свое задание погиб, наступил на немецкую мину. Схоронили его, говорили бойцы, у насыпи и пометили место на ближайшей березке. Обещали позже матери место показать, но затем и сами погибли один за другим. Так и затерялась в лесу могилка отчаянного брата Гришки, мальчика, который очень хотел, но не успел стать взрослым.
Зима тянулась долго, мучительно, делать детворе было нечего. Скучали по сырым землянкам, мерзли, болели. Да, мать заставляла сыновей петь песни. Сидят голодные — а чем ближе весна, это случалось все чаще — и поют негромко в полной темноте. Часами поют, всему назло.

Однажды отец забежал на минутку попрощаться — его отправляли со взводом в дальний рейд с секретным заданием. Молча потрепал ребятишек по головам, обнял жену — и исчез.
Как оказалось, навсегда. И ни один человек из этого взвода не вернулся на базу.

А тут вдруг Минька начал заикаться. Ни с того ни с сего. Очень сильно. Он вообще был щуплый, слабый. Много лет спустя мать однажды призналась: думала, не переживет ее младший зимы. Но случилась такая необыкновенная история. Матери шепнули, что недалеко в лесу живет дед-колдун, вроде помогает, но нелюдимый, недоверчивый. Мать выведала дорогу и потащила Миньку к деду. А тот суровый такой, борода по грудь. Не хочет мать слушать, не хочет Миньку лечить, но Минька замычал так горько, что дед посмотрел на него и вдруг согласился. Правда, мать прогнал, сказал: через день приходи. И через день вернул сына… здоровым!

Мать расспрашивала Миньку, все пыталась узнать, в чем суть колдовского лечения, травы какие старик давал, заговоры какие произносил, а сынок простодушно объяснял так: дедушка весь день молился, бормотал что-то, Минька от страху плакал, не переставал, и дедушка начал плакать вместе с ним. Вот и все!

В эту зиму в лагере закопали больше двух десятков стариков, детишек. Но они дождались весны. А потом, когда казалось, что хуже не может быть, выяснилось: всегда может быть еще хуже. Потому что фронт сдвинулся на запад, навлинские леса из разряда оккупированной территории перешли в разряд прифронтовой зоны, и за зачистку лесов взялись регулярные немецкие части.

Стояла середина мая сорок третьего. Был окружен в кольцо и лес, где хоронился отряд, и лесная деревня. Их обстреливали, бомбили с воздуха, убивали несколько дней. Пока силы были, партизаны отбивались. Но поступил приказ, ночью они прорвали кольцо окружения и ушли к югу, в суземские леса. А вот баб, стариков и детишек взять не было никакой возможности. Только несколько бойцов, из тяжело раненых, оставили для прикрытия.

Бомбежка выгнала три сотни людей на берег речки Навли. Разлилась Навля, нет брода. Где-то в лесу строчили автоматы погибающих защитников. Вот и на берегу начали рваться немецкие мины. Видно, был приказ такой у немцев — не жалеть никого. И поднялся звериный предсмертный вой. Это кричали брошенные дети.
Только одного ребенка могла ухватить баба, входя в реку. Да и то лишь та, которая умела плавать. А как плыть в половодье, в ледяной воде. И как выбрать этого единственного, кому достанется слабый шанс на спасение? Зато минькина мать не растерялась. Велела Сеньке уцепиться за подол юбки, Миньку ухватила левой рукой, и они поплыли. Гребла мать правой рукой. Она отлично плавала, между прочим! И когда
только научилась?

Фонтанчики пуль взлетали вокруг. Течение было очень сильным и унесло их от боя, взрывов, пуль и войны. Они спаслись. Выползли на берег, отлежались недолго и побрели дальше, незнамо куда.
Минька хотел посмотреть, что там, на другом берегу, но мертвым голосом мать приказала:
— Не оборачивайся.
И он послушался. Он не обернулся. Правда, потом, став взрослым, а потом седым, иногда вдруг просыпался в холодном поту, вспоминая тот предсмертный детский крик на берегу.

Прошло еще полгода, за которые много чего случилось. В сентябре прогнали немцев, но, как оказалось, они так и остались в заложниках у войны, для них война так никогда и не кончилась. Три года Кучумовы продолжали жить в своем погребе, правда, печку им дед-сосед поставил. И больше некому было им помочь.
В колхозе мать гоняли по нарядам, но на трудодни почти ничего не давали. И корову не дали, посмеялись в райисполкоме над сохраненной мамой партизанской распиской. Летом в 44-м и 45-м годах Минька с Сенькой взялись ездить в ящиках под вагонами на Хутор Михайловский. Побирались. Почему-то у хохлов уже был хлеб, а на Брянщине все еще его не было. Хитрован Сенька выучил брата, как просить пожалостливее, а Минька начнет у калитки бормотать заученное и заплачет от стыда. Маленький, а гордый, однако!

Их детдом спас. Удалось матери пристроить сыновей на казенный кошт. А потом — ремеслуха. Минька записался в секцию бокса и достиг больших успехов. Правда, у него обнаружилась странная нечувствительность к боли. Тренеру даже приходилось ученика придерживать — уж очень зол оказался ученик. Пошел по физкультурной части, после армии осел в большом городе, дважды был женат, но все неудачно. Одно слово — бирюк.
***
…Все это седой жилистый старик Михаил Петрович Кучумов, сосед по больничному отделению, неожиданно взялся рассказывать мне ночью на стульях в коридоре. В больницу он был помещен с диагнозом «сердечная недостаточность».

— А Рысака я сразу признал, — лихорадочно шептал мне Кучумов, — и сразу решил: сам кончу. Власть его пожалела, а у меня нет жалости. Никто ничего не понял, кроме нас двоих, когда я сказал Рысаку: «Пойдем, дядя, прогуляемся». Он только будто в росте сразу поменел, но не возразил.

Решил: приведу к реке на обрыв, там ему шею и сверну. Невероятное зло жгло сердце, просто не было мочи терпеть. А вот узнал ли он меня, я и сам не понял. Может, думал, что это другой какой мститель? Он, думаю, многих погубил, многие годы в страхе жил, собака.

И одна странная мысль: кончу Рысака, и мне тоже, наконец, легче станет.
В общем, идем к реке, молчим. А о чем мне с ним говорить? Вылезли на обрыв. Ветер в верхах у сосен шумит, выпь кричит на реке. Вот сейчас, думаю, толкну, и конец ему.
…Кучумов прервался, задохнулся, замолчал.
Тут уж и я не выдержал: «Ну, а дальше — что? Что — дальше?»
Но не видящими глазами седой Минька странно посмотрел на меня. Запахнул халат, обреченно махнул рукой и пошел прочь.
Юрий Фаев

Примечание. История взята из книги невыдуманных рассказов Юрия Фаева «Испытания чувств». Желающим приобрести книгу (стоимость экз. 150 руб) надо написать по адресу bryanskie-rf@yandex.ru. И мы решим как это удобнее сделать.

/home/b/bryanskirf/public html/core/../static/2016/05/bryanskie rf oblozhka

 295 Опубликовано: 06.05.2016 | Рубрики: Истории | Метки: ,
Вы решили оставить комментарий к статье. Действия по шагам:
  1. Написали в отведенном поле комментарий
  2. После этого у вас два варианта: зайти через вашу соцсеть или анонимно. Через соцсеть, кстати, очень удобно
  3. Если все же - анонимно, то надо указать псевдоним и нажать на появившуюся кнопку «Войти как гость»
  4. Нажать появившуюся кнопку «Комментировать» (что означает «отправить»)
  5. … И тогда после модерации ваше письмо появится на сайте нашего журнала.
Социальные комментарии Cackle
Также читайте

Да, наверное, надо жить

Опубликовано 12.08.2017

Житейские истории о том, что каждый день происходит вокруг нас

Правда и Кривда

Опубликовано 03.12.2016

О чем размышляли, во что верили наши предки, когда кругом столько обиды и зла?

Про тигров в Брянске: резоны читателя

Опубликовано 06.12.2016

Почему автору жаль дрессировщиков? Зачем вообще это преодоление? 

Как Брянску орден Ленина добывали и не добыли

Опубликовано 14.09.2015

Знаменитый председатель Брянского горисполкома Евгений Яковлевич Евдокимов руководил Брянском четверть века — срок небывалый.

Брянские.РФ © 2018

Информация, распространяемая от имени сайта «Брянские.РФ» является его интеллектуальной собственностью. При цитировании и использовании материалов ссылка на «Брянские.РФ» обязательна. При цитировании и использовании в интернете гиперссылка (hyperlink) на http://брянские.рф обязательна.
Брянск – Янск.ру – Брянский поисковик. Новости, реклама, авто, недвижимость, организации - поиск по Брянску